Из Ферганской долины — на трон Дели

Могольская миниатюра XVI–XVII веков. Фото с сайта Национальной галереи Виктории (NGV)

Влияние потомков андижанца Бабура, основавшего династию Великих Моголов, на Индию проще понять, если проследить историю нескольких связанных с ним слов и понятий.

Первое — предки моголов, в которых сошлись две династии, в разное время определявшие судьбы Евразии.

По мужской линии Бабур был потомком Амира Темура — Тамерлана, чья армия десятилетиями разоряла земли от Дона и южной Сибири до Дамаска и северной Индии (и вполне способна была бы завоевать Китай, если бы не смерть «властелина созвездий»).

Особенно кровавым было взятие в 1398 году Дели, тогдашней столицы одноименного мусульманского султаната, который в период расцвета почти объединил индийский субконтинент впервые со времен буддистского императора Ашоки.

Перед решающей битвой с армией султана Тамерлан приказал своим воинам перебить всех пленных, предназначенных для продажи в рабство — около 100 тысяч человек, — и сложить из их голов башни.

После победы Тамерлан осознал, что не сможет включить северную Индию в свою державу, и поэтому ограничился грабежом и убийством местных жителей, которых неточно называл «огнепоклонниками».

Однако Делийский султанат от вторжения Тамерлана так и не оправился — что существенно облегчило завоевания Бабура и его потомков.

Пусть Тамерлан, происходивший из отюреченного монгольского рода барлас, и провозгласил себя восстановителем Монгольской империи, но престиж «золотого рода» Чингиз-хана был настолько велик, что он так и не осмелился назваться ханом и всю жизнь правил от лица марионеточных чингизидов.

Собственно в «восстановлении» Тамерлан преуспел не очень, потому созданная им держава была очередным воплощением «Большого Ирана», который неоднократно «собирался» и распадался на протяжении двух с половиной тысяч лет.

Поскольку монгольский улус в период расцвета растянулся от Бирмы до Болгарии и от южной Сибири до Сирии, Темур «восстановил» всего лишь его южнозападную его часть.

Себя же Тамерлан называл «эмиром» в духе позднесредневековых мусульманских правителей и «гурганом» (монг. «хургэн», зять) — после женитьбы на чингизидской принцессе Сарай Мульк-ханум.

Однако наследники Темура не были ее детьми, и только в уроженце Андижана Бабуре обе династии сошлись — его матерью была чингизидка Кутлуг Нигяр-ханум.

Мо(н)гол

Бабур не смог защитить свои владения в Фергане и Самарканде от узбеков, последней кочевой орды, завоевавшей среднеазиатское Междуречье, которой правили потомки хана Узбека, обратившего Золотую Орду в ислам.

Захириддин Мухаммад Бабур. Фото с сайта wikipedia.org

После потери Ферганы и Самарканда Бабур захватил Кабул и начал прощупывать дорогу в Индию, где его династия стала называться так, как в фарси и североиндийских языках произносилось слово «монгол».

И даже в правление его внука Акбара (правил в 1556 — 1605 гг.) монгольская генеалогия подчеркивалась и переосмыслялась.

Щедрый на слащавую лесть автор «Акбар-наме» Абуль-Фазл писал, что «золотой свет», исходивший от таинственного рыжего мужчины, от которого монгольская принцесса Алан-Гоа родила предка чингизидов Бодончара, воплотился в Акбаре как «свет Пророка Мухаммада».

Собственно монгольского Бабур и его войска в Индию принесли немного — например, слово «орда», которым со временем называли североиндийский диалект, впитавший персидские, арабские и тюркские слова и превратившийся в язык урду.

Еще одна сугубо кочевая традиция — козлодрание — прижилась в Индии и была перенята (за вычетом мертвого козла) англичанами, чтобы стать конным поло.

Индиго и алмазы

По экономической мощи и самодостаточности могольскую Индию можно сравнить с современным ей Китаем династии Мин.

Единственным «стратегическим» товаром из-за пределов индийского субконтинента были лошади, которые были жизненно необходимы для могольской конницы, но в тропическом климате вырождались.

Еще моголы ввозили медь и олово для производства бронзы, а также несколько видов товаров, в те времена считавшихся предметами роскоши, — драгоценные камни, фарфор, стеклянную посуду, шелк и камфару.

В остальном субконтинент был самодостаточен, а за свои товары моголы получали нескончаемый поток серебра и золота, который медленно вызывал дефицит драгметаллов на Ближнем Востоке и в Европе.

Богатства моголов умножались естественными монополиями.

Они предпочитали обустраивать столицы в долине Ганга ради контроля над обработкой и вывозом неприметного растеньица семейства бобовых, из которого изготовлялся сверхстойкий краситель синего цвета, чье название навсегда отразило его родину — «индиго».

Выделения жуков kerria lacca, которые использовались для покрытия деревянных изделий, окраски тканей, кожи, напитков и еды, стали известны как «лак» на десятках языков.

Кохинур - алмаз и бриллиант в 105 каратов, который принадлежал Индии и в настоящее время находится в короне королевы Елизаветы

А желание европейцев найти прямую, без посредников и переплат, дорогу к индийским алмазам, рубинам, тканям, черному перцу, гвоздике и кардамону стало причиной открытия Америки, которую Колумб до конца жизни считал Индией.

Португальцы проложили морской путь собственно в Индию, обосновавшись в Гоа чуть раньше прихода Бабура в Дели и приведя жителей «южных морей» в ужас, сравнимый с появлением викингов в раннесредневековой Европе.

Но когда могольский император Аурангзеб (правил в 1658-1707 гг.) перешел к насильственному насаждению ислама и растратил силы государства на расширение на юг, подданные и соседи ополчились на его власть.

Тем временем боливийская гора Потоси стала крупнейшим в истории человечества источником серебра, которое плыло в Европу на испанских галеонах и обрушило евразийские экономики, вызвав невиданную инфляцию.

А европейцы перешли от заискивания перед моголами к захвату территорий.

Фарсизация

Тюркские племена, пробивавшиеся на Ближний Восток и в Юго-Восточную Азию, проходили через «фильтр» Ирана, принимая ислам и перенимая утонченную персидскую культуру, включая доисламский эпос, поэзию и институт царской власти.

Они не были первыми — даже злейшие враги Ирана подпадали под его влияние.

Позднеримские императоры переняли придворный этикет персидских шахиншахов, а реалистичное античное искусство перешло к византийскому символизму под влиянием иранских образцов.

Арабы-мусульмане, завоевавшие империю Сасанидов, скопировали ее модель династийной власти абсолютного монарха, хотя та противоречила принципам выборности первых халифов и столетиями вызывала сопротивление богословов.

А европейские государства, возникшие на обломках Западной Римской империи, переняли главное военное изобретение древнего Ирана — асваранов, бронированную тяжелую конницу, превратившуюся в рыцарство, само имя которого стало синонимом аристократа — испанский caballero, французский chevalier, германский Ritter.

Поэтому когда три тюркские династии — Османы, Сефевиды и Моголы — завоевали бывшие территории Арабского халифата, Византийской империи и северной Индии, они не арабизировались, а подверглись многовековой и глубокой «фарсизации».

Тюркоязычная литература при их дворах оставалась на вторых ролях — несмотря на постоянный приток тюрков и буквально царские примеры.

Портрет Исмаила Сефеви работы Кристофано Дель Альтиссимо

Первый Сефевид Исмаил (правил в 1501 — 1524 гг.), глава воинственного шиитского братства «красноголовых» (кызылбашей), завоевавший Иран, писал стихи на тюркском диалекте, ставшем основой азербайджанского языка.

У него был самоуничижительный псевдоним — Хатаи, «ошибающийся», — и мания величия на грани ереси: «Я пришел в этот мир как хозяин. Я — высшая истина. Я — живой Хызр и Иисус, сын Марии. Я — современный Александр».

При дворе его потомков расцвели искусства и науки — врачи почти подошли к психоанализу, поэты перебирали оттенки смысла и тонкие аллюзии на манер будущих европейских модернистов, богословы облекали зороастризм и неоплатонизм в шиитские одежды — но языком культуры к концу XVI века стал фарси.

Поэзия на тюркском процветала при дворе Османов наравне со стихами на фарси, но последний доминировал в прозе до XIX века, времени неудавшихся политических реформ и краха.

Бабур был талантливым стихотворцем и писателем, написавшим первую в истории мусульманских и тюркских литератур автобиографию — «Бабур-наме».

Но после его смерти тюркские диалекты были вытеснены в войско и вскоре забыты — уже его внук Акбар заказал перевод «Бабур-наме» на фарси, который и приобрел в его столицах статус «культурного» языка.

Двор Моголов привечал и осыпал деньгами поэтов из Ирана и Средней Азии – а также родившихся в Индии литераторов, которые усвоили фарси, но зачастую писали на местных языках.

В итоге фарси стал главным межнациональным языком исламского мира от османской Боснии до могольской Бенгалии, распространившись даже на дравидоязычный юг Индии.

А ираноязычная поэзия звучала даже при дворе бирманских правителей, которые чеканили монеты с надписями на фарси и раздавали придворным «мусульманские» титулы, оставаясь при этом буддистами.

Но индийская культура (с учетом масштаба субконтинента уместнее сказать «культуры») не была вытеснена или ассимилирована. Наоборот, шел непрерывный процесс переводов с санскрита, разговорных североиндийских и некоторых европейских языков на фарси.

В числе самых масштабных были переводы эпических поэм «Рамаяна» и «Махабхарата», религиозных текстов «Бхагавад-гита» и «Упанишады», а также частей Ветхого и Нового Заветов с текстов, привезенных португальцами.

Ислам против джати

Единственный ствол дерева баньян может дать начало целому лесу — и эту метафору очень любят индуисты, говоря о своей религии, точнее, о множестве учений, которые переплетались и скрещивались тысячелетиями.

Большая часть этих учений объясняет разделение общества на касты-джати через учение о карме и перерождении душ в соответствии с их прижизненными заслугами.

Владимир Высоцкий пересказал его очень просто:

Пускай живешь ты дворником — родишься вновь прорабом,
А после из прораба до министра дорастешь, -
Но если туп, как дерево, — родишься баобабом
И будешь баобабом тыщу лет, пока помрешь.

На деле джати были созданы арийскими завоевателями Индии, чтобы избежать растворения в завоеванных народах и сохранить власть за своими потомками, которые выделились в высшие джати военных-кшатриев и священнослужителей-брахманов.

Такая структура была характерна для некоторых индоевропейских народов Европы — кельты и древние германцы делились на несколько наследственных сословий, которые преобразовались в феодальное общество средневековья.

Высшие джати составляли небольшой процент населения, тогда как заключенный в пожизненную клетку низшей джати человек был не просто лишен малейшей надежды на карьеру и богатство, но даже на возможность выбрать род занятий, место жительства или партнера из другой джати.

Французский антрополог Луи Дюмон, изучавший систему джати, назвал Индию обществом «узаконенного неравенства», а свою главную книгу назвал «Человек иерархический: опыт описания системы каст».

Мусульманский солдат на службе у британцев в Индии

Легкость мусульманского завоевания Индии отчасти объясняется необходимостью уничтожения немногочисленной правящей верхушки, а не борьбой с народными восстаниями и подавлением партизанских войн — потому что не-кшатрии даже не думали претендовать на власть.

Индуисты низших джати, часто происходившие из лесных племен, недавно включенных в индийское общество, были впечатлены гарантией личных свобод, которые ислам унаследовал от свободолюбивых арабов времен доисламского «невежества», и массово произносили шахаду, чтобы обрести социальную мобильность.

Одновременно с ними буддисты на территории современных Пакистана, Кашмира и Бангладеш превращались в меньшинство, испытывающее все большее давление возрожденного индуизма.

Показательна легенда о первом кашмирском султане. В 1320 году буддист Ринчан захватил престол в Кашмирской долине, но после того, как местные брахманы сочли его недостойным власти, он решил обратиться в ислам и принять имя Малик Садр-эд-дин.

Шесть веков спустя британские колонизаторы выделили эти территории в отдельное мусульманское государство Пакистан (чьей частью Бангладеш был до 1971 года), тогда как бывшее княжество Джамму и Кашмир остается спорной территорией.

А в городах ислам принимали целые касты, которые занимались торговлей, государственной и военной службой — заодно усваивая аспекты мусульманской культуры и поведения, известные на Ближнем Востоке под общим понятием «адаб», которое можно перевести как «вежество».

Пакистано-канадский историк Азиз Ахмад (1914-1978) назвал этот процесс вестернизацией, так как географически ислам буквально был «западной» религией.

Новообращенные могли усваивать обычаи новой веры, такие как погребение в саване вместо сожжения или браки между двоюродными братьями и сестрами (что в индуизме отвергается как «богопротивное» кровосмешение), но не порывали с другими обычаями, особенно связанными с земледельческими праздниками.

Однако со временем индийское общество перемололо и мусульман — они выделились в три джати. Первая — ашрафы (мн. от арабского «шариф», «благородный»), действительные или мнимые потомки приезжих мусульман или высокородных индуистов, обратившихся в ислам. Они до сих пор занимают почти все высшие должности в мусульманских общинах или их представительствах, включая Сансад, общеиндийский парламент. Вторая — «аджлафы», называемые еще «пашманда», обращенные из низших джати, в том числе ткачи, чесальщики хлопка и плотники. И третья джати — «арзалы», обращенные из числа «неприкасаемых», включая мясников и мусорщиков.

Аджлафы и арзалы чаще всего становятся жертвами погромов и самосуда, которые участились после прихода к власти ультраправого правительства Нарендры Моди и его партии Бхаратия Джаната.

Деньги или вера

В любой завоеванной стране мусульмане стояли перед дилеммой.

С финансовой точки зрения, обращение покоренных народов не поощрялось, так как они платили «джизью» — подушный налог, — лишались возможности носить оружие или определенную одежду, ездить на дорогих конях и жениться на мусульманках.

Но эгалитарная основа ислама и предельная простота принятия новой веры раз за разом преодолевали денежный расчет.

Останься ислам исключительно религией этнических арабов, то после утраты политической власти над Ближним Востоком к IX-X веку они, вероятно, стали бы обособленной этнорелигиозной группой.

Акбар Великий. Фото с сайта wikimedia.org

Но опиравшаяся на арабское ополчение халифская династия Омейядов в 750 году была свергнута Аббасидами, за которыми стояли новообращенные из Восточного Ирана, и ислам окончательно стал религией без этнических барьеров, которая перешагнула границы халифата.

Жители Индии, за исключением немногочисленных христиан и евреев, не были «людьми Книги» (ахль аль-Китаб), то есть исповедниками единобожия, «достойными» покровительства мусульман, свободы вероисповедания и самоуправления под их властью. Однако богословы при могольском дворе таки постановили считать индуистов «людьми книги» потому, что основы индуизма, Веды, можно считать «священным писанием».

Затем Акбар, его сын Джахангир и внук Шах-Джахан вообще перестали взимать подушный налог с немусульман, несмотря на протесты финансового ведомства.

Атмосфера веротерпимости вылилась в диалог между религиями субконтинента — и видоизменила индуизм. Первые проповедники единобожия в нем появились еще в XII веке, когда Делийский султанат начал распространять свою власть на юг Индии.

Одним из первых был поэт, философ и государственный деятель Бассава, провозгласивший равенство полов и каст и считавший изображение лингама (фаллического символа бога Шивы) единственным божественным символом. Вот один из его гимнов:

«Куда бы я ни бросил взгляд,

Везде ты, мой Господь;

Во всех формах пространства —

Ты, мой Господь;

Все глаза, которые смотрят на меня —

Твои глаза, мой Господь;

Все уста, которые говорят со мной —

Твои уста, мой Господь,

О, мой возлюбленный Господь».

Философия двайта-веданты (двойственной веданты) к XIII веку пришла к заключению о фактическом единобожии, провозгласив Вишну вечным и высшим Богом, управляющим Вселенной.

Вишна — высший Бог и абсолют у вайшнавов (вишнуитов), и его аватары вроде Кришны и Рамы «нисходят» в мир.

Танец бхактов с проповедником Чайтанья, XV век. Фото с сайта krishna.md

При моголах на первый план вышло синкретическое движение «бхакти». Его проповедники, пришедшие с дравидоязычного юга Индии, настаивали на вере в бога без акцента на ритуалы, религиозные установления и мирские законы — и в единении верующего, «бхакта», с ним.

Принцип этот почти совпадал с установками некоторых школ суфизма, чей ранний проповедник аль-Халладж был распят и сожжен в Багдаде в 926 году за слова «я есмь Истина» (ана уль-хакк), которыми он якобы присвоил один из эпитетов Аллаха.

Поколения его последователей медитировали на его обращение к Богу: «Между Тобой и мной — только я. Сотри ''меня'' — и останешься только Ты».

Примерно к тем же выводам пришли индийские философы адвайта-веданты (недвойственности) — они постулируют тождество всемирного духа и человеческой души, считая, что только человеческое незнание этого тождества ведет к страданиям и перерождениям.

Под прямым влиянием ислама родился сикхизм, самая последовательно единобожная религия субконтинента.

Первый сикхский гуру Нанак после пережитого в 1499 году просветления несколько дней на все вопросы отвечал: «Ни индуиста, ни мусульманина!», вряд ли зная, что почти за полторы тысячи лет до него апостол Павел провозгласил: «Несть ни эллина, ни иудея».

Император Акбар был впечатлен доктриной сикхов и их обычаем «лангар» — совместной трапезы, которая уравнивала всех сидящих за столом.

Однако потомки Акбара Джахангир и Аурангзеб казнили сикхских гуру за стремление к независимости и отказ обратиться в ислам.

В ответ сикхи превратились в сплоченную военизированную общину, которая вела успешные войны как с моголами, так и с англичанами, и после подчинения последним стала основой вооруженных сил на субконтиненте.

Сикхи до сих пор составляют восемь процентов индийской армии, хотя их доля в общем населении страны — меньше двух процентов.