Женская революция по-казахски

Дина Тансари на фоне своих работ. Фото из личного архива

«Фергана» публикует вторую часть интервью с основательницей правозащитного движения «НеМолчи» Диной Тансари (Динарой Смаиловой), первая — тут. В этой части правозащитница рассказывает о преследованиях фонда и ее лично, о роли любви в жизни человека, об архаических настроениях в обществе, о своих взглядах на современный брак, о том, как трудно переживать трагедии и драмы своих подзащитных.

— Вас преследуют даже на межгосударственном уровне. Например, казахстанские власти безуспешно пытались добиться вашей экстрадиции из Черногории в Казахстан.

— Да, но это громкая, публичная сторона дела. Но есть ведь и тихая, подковерная борьба. Наши счета блокируют, не дают нас донатить и финансировать. Сначала заблокировали наши казахстанские карты со всеми деньгами на картах и на счетах. Казахстанскими властями с 2023 года у нас заблокированы порядка 8 миллионов тенге ($17 тысяч).

Когда люди из Казахстана хотят нас поддержать, им приходит сообщение о том, что они пытаются отправить деньги подозрительному аккаунту и отклоняют платеж. Когда мы открываем какие-то кошельки, через какое-то время они тоже блокируются. Например, PayPal у нас заблокирован в двух странах. Мы открываем новые кошельки — их снова блокируют.

Конечно, мы сильно устаем от этого всего и в первую очередь — от тяжелых кейсов. Каждый день приходят случаи убийства, изнасилования, крики о помощи. Мы за границей еще можем о чем-то говорить, а те, кто внутри Казахстана, уже не могут. Они просто оказывают услугу потерпевшему лицу, дают ему жилье, сравнительную безопасность. Но защиту предоставить не могут. И тогда люди идут к нам. Таким образом, обращений у нас становится с каждым днем все больше и больше.

— Это просто физически трудно.

— Конечно. Мы же люди, мы не железные, не роботы. У нас в команде семь человек. Из этих семи пять работают практически круглосуточно. Мы спим по 4-5 часов, мы работаем по очереди. И мы сильно устали, потому что очень большая нагрузка шла на нас из-за кейсов, особенно когда приходилось вытаскивать из тюрьмы женщин. И мы выгорели очень сильно на этих кейсах. И плюс мы остались без денег. Сейчас мы с трудом в месяц собираем по 200 тысяч тенге ($430) на человека, работающего в нашей команде. Но эти деньги не покрывают даже наши базовые потребности. Я, например, живу в Черногории, здесь довольно дорого. У меня все девочки живут в арендном жилье. Мы не можем закрыть даже элементарные, базовые потребности сотрудников. И меня это просто убивает.

Вот, например, мне пишет моя сотрудница, что у нее в холодильнике ничего нет, и ей ребенка кормить нечем. У меня от безысходности начинается полное отчаяние. И мне обидно, что меценаты, которые способны нам помогать хотя бы инкогнито, не могут этого сделать.

Несколько лет назад я заболела, у меня был рак. Это был очень тяжелый период. У меня была операция в Грузии, у моего мужа две операции. Мою дочь мы еле-еле с того света вытащили. Это было в 2021 году. Я была в ужасе, я думала, всю семью свою потеряю. Но я ни на один день не остановила работу. И люди даже не знали, что я за эти 4-5 месяцев пережила. Никому же нет дела, а сам говорить не будешь.

Я иногда думаю: ну зачем я так разрываюсь? Ну зачем мы так себя мучаем? Потом в 2022-м году у меня был сердечный приступ, я была в реанимации. Мне прописали покой, мне прописали отдых. Но мы продолжаем работать. И никто не понимает, что человек себя этой работой просто разрушает. При том, что ты и базовые потребности с трудом закрываешь.

При нашей работе нам жизненно необходим отдых. Например, в программах ООН, когда выдаются гранты, от 11 до 15 процентов от гранта направляются на борьбу с «выгоранием», на отдых. Я, например, люблю горы, мне надо хотя бы три дня в горах провести, чтобы прийти в себя. Но этих денег нет. И денег нет даже на полноценное питание, и нет времени на полноценный сон, потому что с самого утра мы опять себя разрушаем сообщениями с горячей линии.

Если вы посмотрите, чем заполнены наши телефоны, вы будете в шоке. Там кровь, избитые, изуродованные женщины, обнаженные дети, расчлененные тела. У меня, например, работает журналистка, и последние дела у нее идут с эксгумированными трупами. И она изучает весь этот ужас, чтобы написать полноценный, документированный текст. И мы все ходим с такими телефонами и не можем все это удалить, потому что это документация, это наша работа.

Чтобы работа наша была еще более эффективной, надо, чтобы нас поддерживали. И не только простые женщины, у которых у самих дома есть нечего, а именно меценаты, серьезные бизнесмены. Когда олигархи наши и крупные медиа начнут нас поддерживать, тогда мы сможем добиться серьезных изменений в обществе.

Мы за 10 лет провели колоссальную работу за очень смешные деньги. 200 миллионов тенге – это чуть больше годового содержания одного депутата в Казахстане: у наших депутатов 195 миллионов тенге содержания. А здесь на эти деньги десять лет работал целый фонд: сотрудники, журналисты, адвокаты. Только в 2023 году мы наняли 22 адвоката.

В самый тяжелый период жизни, чтобы спасти свое физическое и душевное здоровье, правозащитница занялась арт-терапией, которая затем переросла в занятия живописью. Была создана коллекция «Черные деревья Дины Тансари», которую она планирует показать в Европе. Коллекция в целом посвящена жертвам насилия, подзащитным фонда Тансари. Каждая картина в этой коллекции отсылает к истории какой-то конкретной женщины.

«Черные деревья Дины Тансари». Фото из личного архива

— Как вы считаете, сохранилось ли в современных мужчинах хоть немного рыцарского отношения к женщине?

— Это непростой вопрос. По понятным причинам я не могу считать свое мнение объективным. Дело в том, что я ежедневно вижу мужчин с самой отвратительной стороны. Конечно, есть и другие мужчины. Например, мой муж Алмат. Он очень романтичный человек, он много читает, в нем живет это мужское рыцарство, он заботливый, и вообще очень большая поддержка для меня. Если он видит, что я сильно загружена, всегда старается какую-то работу по дому на себя взять. Его даже просить не надо, он просто делает и все.

И я понимаю, что такие мужчины, как он, есть. Потому что у него и брат такой же, у него в окружении тоже и друзья есть такие же. Но с другой стороны, я вижу мужчин, которые вообще не понимают, что женщина, девочка, ребенок неприкосновенны.

При этом надо понимать, что сегодня женщины стали движущей силой во многих странах. Они меняют ментальность человечества. Сегодня мы с мужчинами на равных работаем, на равных зарабатываем. У нас практически исчез тяжелый труд, за который раньше взялись бы только мужчины. И мы, в принципе, на равных работаем и на равных устаем с мужьями. Однако, кроме работы, женщины несут на себе домашние заботы, от которых мужчины часто отказываются.

Это, конечно, возмущает женщин, они протестуют, и начинается переосмысление сложившейся ситуации. И образованного, приличного современного мужчину это не унижает. Для него совершенно нормально, что за собой надо помыть тарелку, постирать свою одежду, погладить ее, провести время с детьми. Но рядом с этим до сих пор присутствует архаика, и общество очень сильно поляризуется в этих вопросах. Есть отдельные регионы, где с этим идет страшная борьба, ни о каком рыцарстве нет и речи. Однако я надеюсь, что мы к этому придем так или иначе, люди цивилизуются, и все это станет нормой.

— Может ли любовь к женщине и к детям сочетаться с домашним насилием?

— Каждый под любовью понимает что-то свое. Многие очень любят красивое ухаживание, и это понятно. Но этого недостаточно. Надо иметь в виду, что в первую очередь женщина ищет для себя и своих детей безопасный дом. Если мы, допустим, в молодости выходим замуж от большой любви, мы не осознаем еще, что такое брак. Для меня это было таким большим уроком. Я же три раза была замужем. И вот этот третий брак для меня самый устойчивый. Для меня это уже сознательный такой выбор.

Но когда ты первый раз выходишь замуж, ты часто опираешься только на чувство. При этом нам иногда говорят, что девушка должна выйти замуж девственницей, и муж ее должен быть девственником. Я считаю, что сейчас это совершенно несовременно. Брак — это договор между двумя людьми, это проект на всю жизнь. Твой личный проект с мужем или проект семьи. И вот ты приходишь в семью с человеком, которого ты не знаешь. Да, ты сохранила для него девственность, да, ты вышла за него замуж, ты начала жить с ним в одном доме только после свадьбы. Но ты не знаешь, какой он в быту. А вдруг он слишком жадный, или считает, что все нужно контролировать? Вдруг вы не подходите даже по сексуальным убеждениям, вдруг вам в принципе некомфортно находиться рядом длительное время?

Дина Тансари с черногорскими правозащитницами. Фото из личного архива

По-моему, люди, прежде чем заключить брак, должны какое-то время пожить вместе. Посмотреть. получается у них жить или нет. И потом уже заключать брак, рожать детей и создавать семью. И тогда будет ответственность и будет понимание, что вы не спонтанно пришли к браку, не потому, что она красивая, а он умный. И не потому, что родители посоветовали. Вы узнали друг друга, вы узнали семью мужа и жены, вы познакомились с близкими, вы просто поняли, куда вы идете. И вы вступили в брак, и вы договорились, что вы вместе растите детей, и будет вот так и вот так.

А когда нам говорят: ты должна выйти замуж, потому что у тебя возраст подошел, потому что мы для тебя выбрали, мы считаем его хорошей партией или еще что-то — это всегда очень рискованно. Почему так много разводов стало? Потому что у нас очень высокие требования к семейной жизни. Но у нас абсолютно нет подготовки. Мы идем туда, не знаем куда, мы берем кота в мешке. Некоторые, конечно, берут жену как бесплатную домработницу. Но это такая совершенно несовременная модель, которая, я думаю, долго не продержится. И это не будет брак, это будет именно бесплатное обслуживание. В такой семье не будет уважения к матери. Неуважение к матери впитают в себя и дети. И старость такого человека будет очень печальна, если она вообще доживет до нее. Потому что от нее отвернутся и дети, и муж, и все на свете. Ее судьба будет меньше всего волновать тех, кого она годами растила, кому она годами помогала. Вот это самое ужасное. Поэтому такая форма брака никому не нужна.

Меня удивляет, когда на женщину часто перекладывают ответственность за то, что она воспитала сына-тирана. А она не воспитывала, она была его обслугой. Воспитывал его отец, авторитет, глава семьи. А мать была рабыней и у отца, и у сына, и никак не могла его воспитать.

Почему наши предки всегда говорили, что жена не должна быть рабыней? Потому что жена-рабыня воспитает рабов. Вообще, у казахов женщины были всегда свободные, сильные, женщинам доверяли. Если надо, они брали в руки оружие.

Бывало, что дом оставался только на плечах женщины. И мужчина, уходя, например, за добычей или защищать свою землю, оставлял на жену старых родителей и своих детей. И никогда мужчина не оставил бы на плечи рабыни самое дорогое. В казахской степи женщины были на равных с мужчинами. Они умели все, в том числе защищать дом. И поэтому сейчас, когда женщин пытаются превратить в обслугу, наши степные корни не дают это сделать. Женщины восстают и показывают свой казахский нрав.

— Сейчас много говорят о традиционных ценностях, даже в законы это понятие вводят.

— В наших властных структурах очень много мужчин, которые топят за традиционные ценности. Но вся эта риторика говорит только о том, что женщин действительно не уважают. Мужчины-абьюзеры воспринимаются у нас как какие-то герои, которые все делают правильно. Получается, что у нас реально мужское и полицейское государство.

Вот посмотрите. Токаев принимает закон о бытовом насилии, и в этот закон добавляют норму о традиционных ценностях. Очень показательно, что именно в закон о бытовом насилии запихали эту норму. И при этом убирают закон о профилактике бытового насилия — вообще.

Нам пытаются установить правило: изнасилование произошло, только если женщина активно сопротивлялась. Но это не так. Есть куча исследований, почему женщины не сопротивляются при изнасиловании. Семьдесят процентов — от страха: они просто боятся быть изувечены, избиты, покалечены и убиты, и потому они не сопротивляются.

Вообще, законы меняют не только правоприменительную практику, но и сознание человека. За прошедшие годы в сознании людей укоренилась дикая мысль — изнасилованной быть выгодно, за это можно получить возмещение морального вреда. И в сознании некоторых мужчин возникло отношение к женщинам как к проституткам, которым лишь бы моральный вред возместить. Некоторые преступники этим пользуются, заявляют что-то вроде: «Она меня оговорила, потому что хотела получить возмещение морального вреда».

И вот так за двадцать последних лет окончательно разрушили уважение к женщине. Было выгодно признать вину и сказать, что я хочу с ней примириться и попросить прощения. И тогда насильнику давали минимальный срок, в среднем 2,5 года. А могли и вообще не дать, если женщина берет деньги за примирение. В крайнем случае, через 9 месяцев он уже на свободе по УДО. И как после этого женщин уважать?

Такая же ситуация сейчас с бытовым насилием. Люди примиряются в суде — один раз, второй, и никто агрессора не наказывает. Какой вывод делают мужчины? Все ерунда, женщина все равно примирится, никуда не денется. И, конечно, такую женщину не жалко, можно ее бить дальше, ей нравится, что ее бьют. Вот и все.

На полях 72-й Генеральной ассамблеи ООН. Фото из личного архива

— Как на ваш взгляд, улучшается ли общая ситуация с насилием или ухудшается?

— Буду говорить только от имени нашего фонда. Нам в последнее время особенно тяжело, потому что у нас очень много убийств и много групповых изнасилований. До 2021 года в фонд «Не молчи» поступило всего два кейса по убийствам. А сейчас мы в год в среднем 24-25 убийств расследуем. Это очень много. И много стало убийств детей. А еще мы стали расследовать убийства мужчин, молодых парней. Потому что приходит мать и умоляет: помогите. И мы берем эти кейсы.

Лично для меня одна из самых вопиющих историй — дело Яны Легкодимовой. А вообще самые тяжелые дела — это там, где женщину осуждают за насилие. Жертву насилия осуждают за насилие над мужем, за убийство мужа.

И все-таки мы видим, что общество меняется и меняется быстрее, чем, скажем, полиция. Меняется общественное сознание и благодаря этому меняются законы. Когда в 2016 году я вышла, заявила о насилии и сказала женщинам «не молчите», я была практически одна. Очень многие говорили: а зачем нам твоя грязь, зачем нам твои проблемы? Зачем нам это все обсуждать публично? И я тогда не могла донести до людей, что это не моя проблема — это проблема общества. Когда массово насилуют, истязают и убивают женщин, это не проблема одной семьи.

Однако по сравнению с тем, что было десять лет назад, наше общество стало гораздо более зрелым. Оно очень поддерживает женщин, переживших насилие. И все это — благодаря тому, что у нас сейчас очень много пабликов освещают эти проблемы. У нас много психологов, которые выходят на публику, объясняют, что такое насилие, как оно влияет на судьбу женщины и как оно повлияет на воспитание детей. И поэтому общество растет и развивается быстрее, чем сама законодательная система.

— Вы говорили, что фонд против насилия «НеМолчиkz» был зарегистрирован 10 апреля 2017 года, то есть девять лет назад. При этом сейчас вы отмечаете десятилетний юбилей. От какого момента вы ведете отсчет?

— Отсчет мы ведем с того момента, как зародилось само движение. 9 июля 2016 года я вышла с публикацией о том, что была изнасилована, и сказала женщинам, чтобы они не молчали о насилии. С этого момента на мой мессенджер пошло огромное количество писем. И работа по защите прав женщин началась именно тогда, еще до регистрации фонда. Поэтому началом нашей работы мы считаем именно 9 июля.

— Вы говорили о женской революции в Казахстане, которую вы фактически инициировали. И вы попросили женщин не молчать, продолжать поддерживать ваши усилия и вашу борьбу. Как это возможно, что могут сделать женщины и, может быть, не только женщины?

Дина Тансари. Фото из личного архива

— Я говорила о женской революции потому, что революция — это всегда борьба с привычными вещами в сознании. Мы изменили сознание, мы заставили работать власть. Мы заставили власть менять законы. Мы заставили власть признать, что в Казахстане есть насилие. Это было достаточно революционно. Почему я зову это революцией? Потому что власть с нами не сотрудничает. Если бы она с нами сотрудничала, если бы она нас не преследовала, я бы тогда никогда не назвала это все революцией. Я бы сказала, что это развитие, что это реформы, что это трансформация ситуации сверху. Я бы тогда говорила, какая у нас хорошая власть, которая поддерживает нас, слышит нас и с учетом этого меняет законы. Но, увы, я так сказать не могу. И потому я говорю, что мы делаем революцию.

При этом в цивилизованном мире ситуация противоположная. Создается большое количество фондов, которые регулярно финансируются и работают с государством. У нас в Казахстане это невозможно. У нас государство может работать только с самим собой. Но если власть узурпирует даже помощь людям, это значит, что власть боится. Боится, что разоблачат ее бездействие, ее плохую работу. Сейчас власть наша приватизировала помощь женщинам. Она создала центры поддержки семьи, телефон 111, кризисную систему защиты жертв. Но это все очень быстро бюрократизируется. С такими сложными, тяжелыми, разрушительными вопросами бюрократия не справляется.

Как чиновник понимает свою задачу? Поменьше работать и поменьше тратить на дело бюджетных денег. Он не меряет ситуацию интересами пострадавшего человека. Он меряет ее бюджетом, буквой, но не духом законов. Если слишком много жалоб, слишком много работы, ему становится некомфортно в его кресле. И вместо того, чтобы проблемы решать, он начинает на всех уровнях блокировать информацию о них. И в отчетах все выглядит пристойно и даже хорошо, а на деле — катастрофа.

Вот поэтому я и считаю, что мы должны как можно больше иметь таких фондов как наш, таких фондов, которые не будут бояться власти и будут делать для пострадавших все, что только возможно.